Карен Маркарян (k_markarian) wrote,
Карен Маркарян
k_markarian

Categories:

Хорошо, если выстрелят в рот...



Заголовок этого поста - строчка 6-летней девочки, выжившей среди полицейских облав украинского Немирова.  В прошлом году Поэт Алла Айзеншарф через своего сына передала мне свой новый сборник стихов "Стойбище", вышедший в Тель-Авиве. Мудрые ироничные строки...

Живет она и пишет в Ашкелоне. Заседания местного Союза русскоязычных писателей проходят часто под звуки пролетающих ракет. Перелет, недолет... Они привыкли. Или почти привыкли. Об этих обстрелах уже как-то и не сообщают. Чтобы не волновать общественность... А у меня вопрос. Это надо было пережить какие ужасы ребенком и выжить среди гетто и концлагерей, чтобы сейчас вновь подвергаться смертельной опасности? 


С Аллой Айзеншарф судьба свела меня в Юрмале позапрошлой осенью. Ее "военные" детские стихи разрывают душу. Со всей своей "неправильной" стилистикой. Читая такие детские стихи, понимаешь, что надо делать все, чтобы ни один ребенок не мечтал о таком:

Я, наверно, Гитлера убью.
Вот глаза закрою,
бах и - выстрелю.
Только я потом уже не вырасту
и себя уже не полюблю.
Нет, я дверь закрою на замок,
чтоб он выйти никуда не мог.
А в окошко буду строить рожи:
на, смотри, какой ты нехороший.


А вот, когда приходил немец с большой собакой:

Если б я была его собакой,
Я бы немцу руки искусала,
а потом бы спряталась в овраге
и смеялась и бока лизала.






Несколько лет назад 73–летняя Алла АЙЗЕНШАРФ решилась опубликовать свои стихи, сочиненные ею, шестилетней вспухшей от голода девочкой, которую носила на спине ее десятилетняя сестра Мэри, прячась от полицаев и эсэсовцев… Вы можете представить, чтобы у ребенка родились такие строчки: "Хорошо, если выстрелят в рот. — Это, доченька, как повезет…"? Вот и я не могу. А Алла с Мэри очень даже ясно себе это представляли, когда за евреями их родного украинского Немирова охотились фашисты со своими местными приспешниками. Так убили их отца, дядю, уничтожили еврейский детский дом вместе с его обитателями…

Мы встретились с поэтессой в Юрмале, в доме у известного писателя Леонида КОВАЛЯ. Алла АЙЗЕНШАРФ приехала к нему со взрослым сыном — навестить и выразить свое почтение за многие произведения Леонида Иосифовича, рассказывающие о Холокосте. Ее по–детски наивные и одновременно мудрые стихи тоже рассказывают об этой трагедии.

Немцы кричат во дворе и ломают
зачем–то забор и кусты.
А мама звезду на рукав пришивает
зачем–то. Не для красоты.
Потом узелок отрывает зубами
и долго жует. И молчит мама.


Гетто

В пять лет Алла научилась читать и писать.

— Но стихи не складывала, — рассказывает Алла. — У нас была очень благополучная семья. Папа — главный бухгалтер на заводе, на котором изготавливали знаменитую немировскую водку, а мама — учительница. Еще была бабушка и сестричка. А потом все перевернулось. Первые дни войны. Отступающие войска. Солдаты, чтобы замаскировать машины, рубят парк княгини Щербатовой неподалеку от еврейского детского дома. И дети, кто повзрослее, цепляются за борта. Они понимают, что надо бежать. Но их скидывают.

Всех евреев города переселили на две улочки, в гетто. Нам досталась кладовка в домике на окраине, в которой умещались кровать и столик. Однажды ноябрьским утром мы услышали крики. Они приближались. Папа затолкал нас под кровать, закрыв тазами и кастрюлями. Так мы спаслись, а немцы увели папу. Это был первый погром.

Мне снился папа. Он еще живой,
и так мы громко, весело смеялись
и по зеленой травке шли домой.
Мы шли домой и за руки держались.
И мама нам махала из окна,
и бабушка в окне была видна.

Они убивали сначала тех, кого найдут до 3 часов дня (с немецкой пунктуальностью), а потом уже — кого попало. Мы с мамой дожили до весны. 1 или 2 мая нас с мамой отправили в Браславский лагерь. Брали за руки и за ноги и швыряли в большие машины. В лагере взрослых водили на работу — на строительство шоссе. А потом стали убивать детей. И маме удалось устроить нас в одну из машин, которые ездили в Немиров за картошкой, свеклой.

В Немирове был жив еще мамин брат — дядя Иося. Жену его уже убили, кормить нас нечем было. Еще и облавы на евреев шли, по ночам расстреливали. Поэтому он решил с нами пойти в немировский лагерь. Часовым там был молодой мадьяр, он сказал дяде, что его уже не выпустит, а девочек может отпустить. Тут мимо проходила знакомая, тетя Поля, которая знала наших родителей. Она взяла нас за руки и увела. Это было спасение. У тети Поли было четверо мальчишек, муж–сапожник — дядя Митя. И несмотря на то, что немцы обещали всем, кто найдет евреев, какое–то денежное вознаграждение, нас никто из этой семьи Ореховских не выдал. Тетя Поля надела на нас белые украинские косыночки…

Тетя Поля нам сказала:
— Ты сегодня будешь Галя.
Ты — не Мэри, а Маруся.
Может, вас и не убьют. –
Мы молчим, а тетя Поля
в свой платок зеленый плачет
и уходит, потому что
тетю Полю дома ждут.
А какая–то ворона
прицепилась, скачет, скачет:
— как теперь тебя зовут?

Дядя Митя знал польский и немецкий. Когда он узнавал, что будет облава (а тогда уже немцы использовали во время облав собак), он находил нас в городе, где мы прятались в каких–нибудь подворотнях и лопухах, и отводил нас на пустырь недалеко от своей хибарки. А там были такие заросли репейника, что никто туда не совался. Дядя Митя вырыл там яму — наше убежище. Во время облав он закидывал нас лопухами сверху. Лето, жара, пить хочется, а мы лежим и слышим в стороне вопли, стрельбу, лай собак…

Ну сколько можно в этих лопухах!
А нас искают немцы и собаки.
И страшно. Он большой, как небо — страх.
И пИсать хочется, и громко–громко плакать.


Спасение

— А чем вы питались?

— Тем, что находили на улицах — кусок огурца, надкушенное яблоко. Сестричка меня оставляла где–то в лопухах или у речушки (приток Буга), а сама уходила к базару на поиски объедков.

Нашли большой огурец,
на палочку посадили,
нарочно глаза закрыли
и хрумкаем понемножку:
хлеб, вареничек, холодец,
хлеб, вареничек, холодец,
и булочка на дорожку.

Это у нас было что–то вроде игры: найдем брошенный кусок, по крошечке откусываем и представляем…
Был такой случай. Одна знакомая выставила нам миску скисшего молока, а сама ушла. Мэри, рано повзрослевшая, почувствовала что–то неладное и говорит: "Бежим!" Мы залегли через дорогу, в лопухах. И видим: та женщина привела полицаев…

Позже, когда мама спаслась из лагеря, подкупив полицая за припрятанное золото, та женщина сама рассказывала об этом случае нашей маме, объясняя свой поступок жалостью к детям: мол, чего им тогда было мучаться, пусть уж сразу… А приходила она к нам за мукой — мама хорошо шила и ей вместо платы давали иногда продукты. Мама дала ей муки…

Потом маму снова забрали в лагерь. А нас по дороге ей удалось ссадить. Мы спасались в селе Грабовцы. Причем прятали нас только бедные люди, рискуя своими жизнями. Спали мы в сараях, на сене.

У рыжей кошки пять слепых котят.
Они толкаются и кушать все хотят.
И кошка подставляет им живот:
"Ну, нате, вот".
И хвостики вылизывает грязные,
и сказки им рассказывает разные.
И я смотрю на них до ночи самой
и спать ложусь возле кошачьей мамы.

Однажды нас кто–то выдал. Пришли немец и полицай Тимошка. Привели ночью маму из лагеря. Вскоре немец ушел, видно, понимал, что полицай с удовольствием справится с делом. Но мама как–то сумела договориться. Только нужно было откупиться. Хозяйка залезла в свой сундук, достала из–под вороха вещей какие–то деньги. Не хватило. И она пошла ночью по дворам, чтобы собрать деньги и нас выкупить. Собрала. Вручила их полицаю. Он вывел нас наружу, сделал несколько выстрелов в воздух и ушел. Через несколько дней мама нашла этого Тимошку и попросила выправить нам всем документы. Не знаю, может, часы какие–то ему отдала, но документы он сделал. И мы 70 километров добирались до города Бершадь, в еврейское гетто. Здесь мы и встретили в марте 1944 года освобождение.

Потом было возвращение в Немиров. В 1947–м — переезд в Молдавию, в Бендеры, где работал главным архитектором города мамин брат, прошедший войну. В Бендерах учительница жаловалась маме, что я рисовала все только черным цветом. Но мама ее успокаивала: она отойдет, не волнуйтесь.

Срывают цветы, и они умирают.
Зачем же цветы срывать?
Стреляют в людей, и они упадают
и так остаются лежать.
И мне дядя Митя на ухо сказал:
— Тебе еще думать про это нельзя.
Вот вырастешь, станешь большая и умная… –
А я не нарочно, я нечаянно думаю.

Поздно окончила школу, был ревматизм, открытая форма туберкулеза. Может, поэтому хотела лечить людей. Пошла в медучилище, окончила его с красным дипломом, долго работала фельдшером–акушером. Уже в медучилище записала стихи, которые сочиняла в войну. Потом окончила московские курсы журналистов, по комсомольской путевке (добилась!) поехала в Сибирь, под Шушенское, в поселок Бискамжа. Зимой холод в бараке был такой, что картошка под кроватью замерзала. Там я работала полтора года. Встретила будущего мужа, родился сын (Руслан с 1994 года работает в Риге раввином, и мама иногда его навещает. — Авт.). Позже окончила заочно московский литинститут.

А тетрадь со стихами я привезла в Израиль, куда мы все переехали 21 год назад. Никому их не показывала. Но когда Мэрочка стала болеть (онкология), я подумала, что не вправе больше держать свои детские стихи, мы пережили это вместе. Пусть Мэрочка их увидит опубликованными. И она успела. Мама дожила до 93 лет. И сестра, и мама похоронены в Ашкелоне.

Детских стихов было гораздо больше. Но поскольку я писала уже другие стихи, я не могла, бывало, вспомнить какие–то слово или строчку из тех, военных. И поэтому не записывала весь стих. Очень боялась вторгнуться в тот мир, приукрасить что–то. Отобрала те, которые помнила от начала и до конца…
Tags: Айзеншарф, Холокост, журналистика, интервью-статьи
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo k_markarian december 20, 2012 15:36 149
Buy for 30 tokens
Привет! Правила в моем промо просты: можно предлагать любые записи, но только без разжигания национальной розни, порнографии, сцен насилия, других негативных картинок и политически ангажированных материалов. Кому нужно, воспользуется, а кому - нет, и не заметит.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments